Домик в лесу на зеленой опушке годы считает давно по кукушке.
Сотня свечей и столетие терпенья выпало ей на долю с рожденья.
Сжигали ее на горячем костре, как ведьму, рожденной на лысой горе.
Держали в оковах и на цепи, но силу ее отобрать не смогли, но силу ее отобрать не смогли.
Сквозь время она пробивает дорожку, зелье мешает в котелке поварешкой.
Осенью ведьме ночами не спится, варит глинтвейн и кофе с корицей.
Там, где-то там, на дальних просторах видит она, что сбудется скоро.
Ждет она долго единственной встречи с тем, кто придет и обнимет за плечи, с тем, кто придет и обнимет за плечи.
Алой ниткой душу себе зашивала, иголками роз свое сердце латала.
Смеялась цветами и плакала морем.
На пальцах плела узор за узором.
Сотня свечей и столетие терпенья выпало ей на долю с рожденья.
Сжигали ее на горячем костре, как ведьму, рожденной на лысой горе.
Держали в оковах и на цепи, но силу ее отобрать не смогли, но силу ее отобрать не смогли.
Сквозь время она пробивает дорожку, зелье мешает в котелке поварешкой.
Осенью ведьме ночами не спится, варит глинтвейн и кофе с корицей.
Там, где-то там, на дальних просторах видит она, что сбудется скоро.
Ждет она долго единственной встречи с тем, кто придет и обнимет за плечи, с тем, кто придет и обнимет за плечи.
Алой ниткой душу себе зашивала, иголками роз свое сердце латала.
Смеялась цветами и плакала морем.
На пальцах плела узор за узором.